САЛИХОВА ЕВГЕНИЯ

Проблема тела в феноменологии Мориса Мерло-Понти.

Глава 1. Открытие “феноменального поля”.

Глава 2. Методология исследования тела как проблема другого в науке.

Глава 2. Структуры повседневности тела как проблема существования.

Глава 1. Открытие “феноменального поля”.

“Критика гипотезы постоянства и, в более широком плане, редукция идеи “мира” открывают феноменальное поле, которое нам надлежит теперь получше очертить, толкают нас на поиски непосредственного опыта, каковой нам следует так или иначе соотнести с научным знанием, с психологической или философской рефлексией”.

Морис Мерло-Понти. Феноменология восприятия.   

Работу над книгой: “Феноменология восприятия” - Морис Мерло-Понти начинает с введения в проблематику возвращения к феноменам, которые наперекор неопределенному горизонту образов устанавливают единство объекта “… в каком-то новом измерении…” (3, с. 58) в тот самый момент, когда образы его нарушают. Феномен - это заново сформированный объект, который “… проясняет и тематизирует то, что до сих пор существовало только в виде неопределенного горизонта” (3, с. 58). Образы представляются в актах суждения, и их неопределенность обусловлена условностью соотношения суждений с вещами по поводу, которых они были сделаны. “Значение воспринимаемого есть не что иное, как некое созвездие образов, которые начинают появляться без всякой на то причины. Образы или наипростейшие ощущения суть в конечном итоге то, что надлежит понимать в словах, понятия – это усложненный способ их обозначения, и поскольку сами образы суть невыразимые впечатления, понимание – это обман или иллюзия, познание не оказывает ни какого воздействия на свои объекты, которые тянутся друг за другом, разум работает как счетная машина, не имеющая понятия о том, почему ее результаты верны. Ощущения не допускают иной философии, кроме номинализма, то есть сведения смысла к противосмыслу смутного подобия или бессмыслию ассоциации по смежности” (3, с. 39-40). Познание горизонта образов происходит в рамках следующих научных традиций – это: эмпиризм, интеллектуализм и интуитивизм. Познанное содержание образов полностью зависит от способа познания, каждый их которых, следовательно, имеет и свои горизонты познания.

Морис Мерло-Понти обозначает горизонты познания эмпиризма, интеллектуализма и интуитивизма. Эмпиризм занимается не тем, что видно, “… но тем, что должно быть видно согласно образу на сетчатке” (3, с. 59). “То или иное качество, с помощью которого эмпиризм намеревался определить ощущение, есть не элемент сознания, а его объект, это вторичный объект научного знания. И с одной и с другой стороны, оно, скорее, скрывает субъективность, нежели раскрывает ее” (3, с. 29). “Интеллектуализм живет опровержением эмпиризма …” (3, с. 60), он описывает фактическое, очевидно-истинное (должное) восприятие и сводит на нет возможную в эмпиризме разбросанность ощущений (3, с. 60). В интуитивизме (рефлексии) мыслящему субъекту было приписано слиться с объектом, над которым он размышляет (3, с. 97), что предлагалось осуществлять посредством вчувствования в некое единство (1, с. 518) и осуществление его внерациональной рефлексии (5, с. 356). В интуитивизме знание ищется путем совпадения, но способен ли мыслящий субъект “… поглотить, полностью захватить мыслимый объект …” (3, с. 97), “… будто наше бытие сводится к нашему знанию …” (3, с. 97). “Рефлексивный анализ держится на том, что доводит до логического конца тезисы реализма и эмпиризма, доказывая через абсурд свой антитезис” (3, с. 60).

Мы предположили, что мир вокруг нас тотально (или с поправкой на “потенциально”) – определен: “В мире самом по себе все определено. Есть, конечно, какие-то неясные зрелища, вроде пейзажа туманным днем, но ведь мы-то полагаем всегда, что ни один реальный пейзаж сам по себе не бывает неясным” (3, с. 28). Когда феномен не затрагивает стимула, мы уже не обязаны самим “законом постоянства” говорить о сцеплении между стимулом и восприятием: “… окрашенная поверхность представляется нам одноцветной по всей поверхности, тогда как хроматические порожки разных областей сетчатки должны были бы делать ее местами красной, местами – оранжевой, а в иных случаях – даже бесцветной” (3, с. 30). Если мы возвращаемся к феноменам …. В очередной раз рефлексия затемняет то, что считалось ясным…. “Благодаря зрению или осязанию я могу познать кристалл как некое “правильное” тело, даже не подсчитав в уме его граней, могу привыкнуть к какому-то лицу, не потрудившись рассмотреть цвет глаз” (3, с. 35).

Разница между феноменальной и классическими научными картинами мира заключается в способе размещения феномена восприятия в пространстве методологии его исследования. Либо мы помещаем феномен восприятия в некую среду, “… куда уже вписаны все объяснения и все срезы…” (3, с. 41), где уже заранее установлено “местопребывание истины”; либо мы размещаем феномен в единство его окружения и ищем там неотвратимость событий, “… как неотвратима в тучах гроза” (3, с. 42). В первом случае, мы смотрим на восприятие сквозь призму его же “результатов”. Во втором случае, мы видим будущие результаты событий через напряжение и его последующую реализацию: “Внезапно зрелище перестроилось, принеся удовлетворение моему неясному ожиданию” (3, с. 4). Последовательность свершенных событий мы можем связывать друг за другом нитями казуальной причинности: “Уже потом я вижу, в качестве подтверждения этой перемены, сходства и смежности того, что называю “стимулами”…” (3, с. 40). Но доводы в пользу правильного восприятия не существовали до того, как восприятие произошло.

Участие тела в актах внимания[1], и участие сознания в актах суждения, говорит нам о различении каналов восприятия поступаемой нам информации. Внимание может быть первичным и вторичным: первичный акт внимания ложится на недифференцированную, на, только еще потенциально существующую структуру сознания (попробуйте вообразить себе мир, в котором цвета не различаются, где цвет еще не наделен определенным качеством (3, с. 57)), тем самым, преобразуя, это нечто в измененную структуру сознания: “Стало быть, первое восприятие собственно цветов связано с изменением структуры сознания, с установления нового измерения опыта, развертыванием некоего a priori” (3, с. 58) - (и это событие - есть, на самом деле, акт телесный, а не образно-абстрактный); вторичное внимание (которое и является объектом классической науки) служит делу напоминания об уже обретенном и отсылает нас к истории былых приобретений. Первая операция внимания (следует читать - первичного внимания) состоит в создании для себя поля перцептивного или ментального, - “… в котором можно господствовать, в котором становится возможным движения познавательного органа и эволюция мысли, при этом сознание ничего не теряет из того, что имеет, и не теряет самого себя в тех переменах, которые порождает” (3, с. 57). Таким образом, мы можем говорить о двух видах восприятия информации: суждении и внимании, признавая за актами суждения смысл номинальной рефлексии по поводу телесно воспринятых актов внимания, которые по отношению к актам суждения носят абсолютный характер.

Теперь же мы стоим на пороге создания новой теории рефлексии[2]. Классическая философия разрушается на наших глазах. “Первым испарился естественный объект …” (3, с. 89). “Первым собственно философским актом должно стать возвращение к жизненному миру, находящемуся по сю сторону от мира объективного, поскольку только в нем мы смогли бы понять законы и пределы объективного мира, вернуть вещи ее конкретный облик, организмам – их собственный способ отношения к миру, субъективности – неотъемлемую от нее историчность, отыскать феномены, тот слой жизненного опыта, через который нам впервые даются Другой и вещи, вся система “Я – Другой – вещи” в момент ее зарождения, только в нем мы могли бы вернуть к жизни восприятие, не поддавшись на уловку, в силу которой восприятие забывает о себе и о собственной фактичности в пользу объекта, каковой оно нам представляет, и рациональной традиции, в основании которой оно находится” (3, с. 90).

Сейчас Морис Мерло-Понти начинает вводить понятие феноменального поля. Мотивы освоения: мы ““нашли” кролика в листве на рисунке-головоломке” (3, с. 91), мы ““уловили” какое-то движение” (3, с. 91); телеологический результат – на этот путь выходят, отказавшись идти по пути естественного движения познания (3, с. 91). Феноменальное поле – есть явленность бытия сознанию и эта возможность не дана нам заранее (3, с. 95), и это есть не более чем возможный фрагмент мира. Тело в феноменальном поле представляется как обозначенность места, на котором встречаются линии мотивов поведения, рождающие в своем столкновении силу напряжения, которая проходит через тело, оставляя на нем отпечатки своего влияния. Тело превращается в точку зрения на мир, является ли оно, в таком случае, объектом или субъектом этого мира, либо оно является самим миром. Если последнее предположение небесполезно, то классическая методология научного анализа, ориентированная на объектно-субъектное отношение к материалу исследования не годится для проблематики тела и на смену классики должна придти альтернативная ей методология, которая бы отличалась от классического варианта Другим отношением к своему “материалу”[3]. Данную главу можно закончить следующей цитатой: - “Мне не постичь функции живого тела, если я не осуществляю ее сам – и лишь в той мере, в какой я есть вырастающее из мира тело” (3, с. 111).

Глава 2. Методология исследования тела как проблема другого в науке.

Хотя вид, или индивид, не способен всю жизнь хранить любовь в своем сердце, ему достаточно однажды ее познать, чтобы возжелать вновь. И, похоже, что единственным смыслом существования Истории, как и человека, является поиск, обладание, потеря и новый поиск того же состояния.

Эли Фор. Дух Форм.

“Как спорить с тем, что я чувствую себя в кругу собственного тела, в кругу мира, в ситуации здесь и теперь? Но ведь каждое из этих слов, если хорошенько подумать, лишено всякого смысла и не ставит никакой проблемы: как бы я мог заметить, что нахожусь “в кругу собственного тела”, если бы уже не был в нем, как пребываю в самом себе, если бы сам не мыслил этого пространственного отношения, вырываясь, таким образом, из этого круга в тот самый момент, когда себе его представляю?” (3, с. 67). 

Способность видеть разное, вызванная к жизни мотивирующим, напряженным желанием, которое концентрируется в процессе заинтересованного внимания на существующих в мире аспектах его возможных различений, - как раз и является источником рождения и затухания феноменальных полей. Обозначая истоки появления феноменальных полей, нам следует обозначить и способы, с помощью которых мы замечаем их обозначенность в пространстве, что дает возможность нам воспринимать феноменальные поля. Исследованию возможностей восприятия тел в кругах феноменальных полей посвящается данный текст.

Классическая наука определяет теоретическое состояние тел, “… которые не подвержены воздействию никакой силы, воссоздавая при помощи этих идеальных составляющих действительно наблюдавшиеся феномены” (3, с. 87). Процедура объективации феноменов (название которой –  “научный метод”) закрепляла за собой право на истинное господство на все новых территориях, где она превращала все различимые феномены жизни в материал для научного анализа, живое тело так же было записано научным методом в качестве объекта научного исследования. “Живое тело, условия его существования не могли избежать определений, каковы толь и делали объект объектом, без которых ему вообще не было места в системе опыта” (3, с. 87). Но в таком случае тело переставало быть некоторым целостным фрагментом бытия, оно было лишено души, или, другими словами, оно было овеществлено. И теперь, тело перестало быть “моим телом”, оно стало объектом в руках научного анализа. И субъективность была отделена от объективности, внутреннее содержание потеряло связь с формой воплощения: “Стало быть, в то время как живое тело становилось внешностью, лишенной внутреннего мира, субъективность становилась внутренним миром, лишенным внутреннего проявления, беспристрастным зрителем” (3, с. 88). Но как уже было замечено в предыдущей главе, тело не есть ни субъект, ни объект феноменального поля. “… тело – это не какой-то из внешних объектов, выделяющихся лишь особенностью быть всегда налицо. Оно постоянно, так сказать, абсолютным постоянством, служащим фоном относительному постоянству всегда готовых исчезнуть объектов, - объектов как таковых” (3, с. 130) – телу дано господствовать над объектами, иначе, мы имеем дело с телом раба. С другой стороны, не представляется возможным познать содержание сознания, присутствующее в теле другого: “Если я конституирую мир, я не могу постичь другого сознания, ибо тогда было бы необходимо, чтобы оно тоже его конституировало, и, по крайней мере, в отношении этого другого видения мира, я не буду конституирующим. Даже если бы я успешно справился с задачей осмысления чужого сознания как конституирующего мир, ведь именно я сконституировал бы его как таковое, и снова я был бы единственным конституирующим” (3, с. 446-447). Для данного случая верно утверждение о потемках, присутствующих в чужой душе. И еще, здесь можно упомянуть о возможности “наркотической” зависимости от сознания другого, но в данном случае теряется содержание своего сознания, и мы опять имеем дело только с одним возможным сознанием, но в данном случае мы имеем дело уже с иллюзорным, или даже машинным сознанием. И опять нам не обойтись без выхода на житейскую мудрость о том, что никто не может принадлежать тебе больше, чем ты сам (в подобных формулировках всегда важно соблюдать порядок слов, иначе смысл не то что будет потерян, он просто не будет конструироваться).

Если наше тело не обладает в своем живом проявлении ни свойствами объектности, ни свойствами субъектности, то уместно становится говорить о свойствах другого, которым и является наше тело по отношению к классическому научному анализу. Чтобы говорить о теле как о другом, нам необходимо изменить свое отношение к телу как отношение позиционирующей антиномии (это есть мысль о вторичном восприятии) и начать воспринимать тело как непосредственное участие, как способ обладания миром. Картины мира меняются во времени и в пространстве, но тело остается неизменным в своем стремлении и в своей способности к их освоению. “Кажется, бездна отделяет, к примеру, африканского или полинезийского идола от греческой скульптуры периода расцвета или от великой европейской живописи … Между тем, одно из чудес нашего времени состоит в том, что все большее число мыслящих людей обретает способность не только с равным упоением наслаждаться нежным или же резким вкусом этих считающихся антиномичными творений, но и улавливать в той противоположности черт … внутреннее соответствие, ведущее нас к человеку и неизменно показывающее его движимым страстями …” (6, с. 7). Приобретение навыков существования в мире, а так же знаний о существовании других происходит с использованием опытов тела по воссозданию следов существований, оставленных нам в структурах феноменального поля. Данные следы не превращаются в наш “внутренний” опыт страдания или переживания, они являются самостоятельным участием по поводу жизни другого: “… Поль страдает, поскольку потерял свою жену, или он в ярости, потому что у него украли часы; я страдаю, потому что страдает Поль, и злюсь, потому что он злится, наши ситуации не совпадают” (3, с. 454).

Следы существования могут храниться в форме потенциального способа существования, или же в форме исторически востребованного способа, все равно, тело в каждом новом случае исполнения навыков производит их, научаясь быть в этом мире в мире с ним. Зададим себе вопрос: - “Что является пространством: вместилищем и хранилище - для всех этих возможных “способов”, “следов” существования тела в мире?” Попробуем, сначала, найти слова, которые мы будем использовать, отвечая на поставленный вопрос. Кажется, что понятие повседневности, может быть использовано для обозначения места хранения способов существования мире. Повседневность телесно закреплена: “Верховная власть повседневности обеспечивается именно связью повседневных дел и забот с физической телесностью действующего индивида” (2, с. 82), акты суждения в данном случае несут вторичную значимость, они являются событием восприятия о восприятии. Но, тогда, спросим еще себя о том: - “Из чего состоит повседневность, как мы видим контуры ее отличия от остального (отличие другого от остального)?” Предполагается, что контуры повседневности имеют пространственные характеристики, кажется, что место хранения предполагает размещение в пространстве, а возможность его образования зиждется на принципе вживания тела в строящиеся, или ранее построенные структуры. Понятно, что возможности “строительства” пространственных структур – это есть мыслимое множество, а так как мы, имеем счастье, заниматься наукой, можно задаться вопросом поиска соответствий между формами структуры и состояниями тела в них. Данный вопрос имеет значимость проблемного в отношении задачи описания феноменологических проблем тела, поэтому следующая глава будет посвящена его обсуждению.

 Глава 3. Структуры повседневности тела как проблема существования.

При известных заболеваниях мозга, которые имеют своим следствием лабильность или асимметрию мышечного тонуса, наступают смещения структуры окружающего пространства и отклонения от евклидовой структуры.

Восприятие пространства // Философский энциклопедический словарь.

“Проблема заключается в том, чтобы понять эти необычные отношения, которые завязываются между различными сторонами пейзажа или между пейзажем и мной, то есть воплощенным в нем субъектом, и благодаря которым объект восприятия может стать сценой или imago целого отрезка жизни. Чувствование есть не что иное, как это жизненное сообщение с миром, которое делает для нас мир привычным местом нашей жизни” (3, с. 85).

“Пространство же зиждется на нашей фактичности; оно не объект, не связующий акт субъекта; его нельзя ни наблюдать, поскольку пространство уже предполагается в любом наблюдении, ни видеть вытекающим из какой-то конституирующей операции, поскольку для пространства характерно быть уже конституированным, именно так оно может чудесным образом придать зрелищу его пространственные определители, никогда не появляясь само по себе” (3, с. 327).

Восприятие нами пространства происходит за счет соотнесения окружающих объектов с их геометрическими характеристиками (3, с. 361). Геометрическими характеристикам может быть придано разного рода качество, например: наклонность, удаленность, искривленность, углубленность, изогнутость … - можно предположить, что данные характеристика качества пространства конструируются через телесный опыт индивида в состояние пространственной определенности. Пространственную определенность следует относить к тому роду явлений, которые следует воспринимать в своей фактичности, в отличие от смысловой определенности, которую следует воспринимать гипотетически. “Восприятие пространства – это не какой-то особый класс “состояний сознания” или актов, его модальности всегда выражают жизнь субъекта в ее целостности, энергию, с которой он стремится к будущему посредством своего тела и своего мира” (3, с. 264). Следует считать, что “нормальному” восприятию пространства свойственно различать объекты, наполняющие субъективный жизненный мир на основании принципов геометрической соотнесенности. Поэтому, пространственными определителями “нормального” пространства мы будем считать такие геометрические характеристики размещения объектов, как – верх и низ, право и лево, приближенность и удаленность, вертикаль и горизонталь, перевернутость и “нормальное” состояние. Предположительно, все перечисленные характеристики размещения вещей в пространстве обладают связанностью со здоровым качеством функционирования человеческого организма (т.е. с наибольшей эффективностью поддержания качества и количества прожитых лет). Сделанное предположение можно продолжить, нарушение здоровья, а именно, здоровья, скорее, психического (точнее, на примере психического здоровья можно наиболее отчетливо проследить, что его ухудшение…), происходит в следствии, или имеет своим следствием (хотя, возможно, в данном случае, вообще не следует рассуждать в терминах каузальной причинности) нарушение, или отклонение от “нормального” восприятия пространства. Морис Мерло-Понти пишет по этому поводу следующее:

“Необходимо понять, каким образом психические детерминанты и физиологические условия сцепляются друг с другом: неясно, как фантомный орган – если он зависит от физиологических условий и является в таком качестве результатом безличной казуальности – может, с другой стороны, подчиняться личной истории больного, его воспоминаниям, его эмоциям и желаниям. Ведь чтобы две серии предпосылок могли вызвать феномен, как две составляющие определяют одну равнодействующую, им потребовалась бы общая точка приложения, некая общая территория, и непонятно, какой могла бы быть эта территория для фактов “физиологических”, которые обретаются в пространстве и “фактов психических”, которые не обретаются нигде, или даже для объективных процессов вроде нервных импульсов, относящихся к порядку “в себе”, и размышлений вроде согласия или отказа, осознания прошлого и эмоций, относящихся к порядку “для себя”” (3, с. 113).  

По всей видимости, смещение геометрической перспективы восприятия окружающего пространства переводит нас в “другие пространства”, относительно самого геометрического пространства. Данному рассуждению можно придать и более обобщенную форму - смещение перспективы восприятия окружающего пространства переводит нас в другое пространство относительно того пространства, в котором мы находились до момента смещения. Вопрос о возможности существования “других пространств”, конечно же, - очень спорен, а может быть даже не научен: “Пространство сновидения, мифическое пространство, шизофреническое пространство (а хочется добавить – социология пространства) – являются ли они действительно пространствами, могут ли существовать и мыслится сами по себе? Или же они предполагают, в качестве условия их возможности, геометрическое пространство и вместе с ними чистое конституирующее сознание, которое его разворачивает?” (3, с. 370) Примеры тревожностей сознания шизофреников, приведенные Морисом Мерло-Понти в книге: “Феноменология восприятия”, свидетельствуют о вторжении безумного восприятия окружающего мира в физиологические реакции и физиологические ощущения больных. Здесь же можно вспомнить о фактах, свидетельствующих о влиянии наркотических веществ или гипнотических внушений на физиологию реакций и ощущений. На основании рассказов больных о том, как ими воспринимается окружающий мир можно сделать заключение, свидетельствующее об отсутствии, по крайней мере, явной связи между восприятием расположения объектов, существующим в сознании у больного, и геометрической рядоположенностью объектов. Хотя, скорее, приведенные Морисом Мерло-Понти примеры свидетельствуют, даже не о несоответствии способа восприятия объектов в сознании больного со способом геометрического расположения объектов, скорее, они свидетельствуют о наличии конфликта восприятия, когда в одном сознании одномоментно могут присутствовать несколько способов восприятия окружающего мира, т.е. в сознании одновременно начинают сосуществовать, вступая в агрессивные формы взаимодействия, несколько способов организации пространства, а можно даже сказать - несколько пространств.

“Один шизофреник чувствует, что щетка, положенная на его окне, приближается к нему и проникает в его голову, и тем ни менее ни на секунду он не перестает осознавать, что щетка – там на окне. Если он смотрит в сторону окна, то он по-прежнему видит – там на окне. Щетка как различимый предел ясно выраженной перцепции не находится в голове больного в виде материальной массы. Но голова больного не является для него тем объектом, который все могут видеть и который он сам видит в зеркале, это “наблюдательная вышка”, которую он ощущает на вершине своего тела, способность соединяться со всеми объектами посредством зрительного наблюдения и прослушивания. Также и щетка, которая оказывается в зоне его ощущений, - это лишь разновидность оболочки или фантом; настоящая щетка – твердое и колкое существо, которое воплощается в этих видимостях, совмещается со взглядом, оно покидает окно, оставляя там свою неподвижную кожу” (3, с. 374).

Различая способы расположения объектов по их принадлежности к различным пространствам, мы можем утверждать, что: мифология, сновидения, сказания, кинематограф, интернет, шизофрения – это есть суть различные пространства, потому что в каждом из них существуют различные “конструкции” среды, в которой происходят акты сознания и движения, - а ведь все эти акты проходят через наше тело, в реальности которого нет смысла усомниться. “Дело не в том, что те же самые элементы оказываются связанными по-другому, что по-другому соединяются те же самые ощущения, что другим смыслом обогащается тот же самый текст, что другую форму обретает та же самая материя, дело в том, что это по истине другой мир” (3, с. 40). Значит, физиологические ощущения и реакции нашего тела могут придать свойство реальности различным видам пространств (конечно, пространство, оно – одно, но видов у него, получается, может быть много).

Имея перед собой совокупность пространств, мы можем упорядочить их по принципу стратификации, мы выделяем некоторое основание, ссылаясь на которое сравниваем возможные способы организации вещей в пространстве и определяем, который из существующих способов имеет большие преимущества перед другими. Я думаю, что геометрическому пространству можно отдать пальму первенства в отношении сохранения и превращения физического здоровья индивидов. “Предохраняет здорового человека от безумия или галлюцинаций не критика, а структура его пространства: объекты остаются перед ним, они сохраняют расстояния и, как говорил Мальбранш по поводу Адама, касаются субъекта только с уважением. Галлюцинация, как и миф, (хочется добавить, как и события сна) порождаются сокращением жизненного пространства, укоренением вещей в нашем теле, головокружительной близостью объекта, солидарностью человека и мира, которая не то чтобы снимается, но вытесняется повседневным восприятием или объективным мышлением и обнаруживается философским знанием” (3, с. 374-375). Проблема поддержания должного состояния тела – это проблема конструирования пространственных структур, которые становятся домом для населяющих их индивидов, качество которого определяет возможности существования нашего тела. 

Список литературы.

1.                            Зиммель Г. Проблемы исторического времени // Избранное. Том 1. Философия культуры – М.: Юрист, 1996. 671с. – (Лики культуры) с. 517-529.

2.                            Ионин Л.Г. Социология культуры: Учебное пособие. М.: Издательская корпорация “Логос”, 1996. 280 с.

3.                            Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. Перевод с французского под редакцией И.С. Вдовиной, С.Л. Фокина. СПб.: “Ювента” “Наука”, 1999.

4.                            Подорога В. Тело и плоть мира. От феноменологии к топологии телесного образа: Э. Гуссерль, М. Мерло-Понти // Подорога В. Феноменология тела: введение в философскую антропологию. (Материалы лекционных курсов 1992 – 1994 годов.) Москва,  Ad Marginem, 1995.

5.                            Современный философский словарь / Под общей ред. д. ф. н. Профессора В.Е. Кемерова. – 2-е изд., испр. и доп. – Лондон, Франкфурт-на-Майне, Восприятие пространства // Философский энциклопедический словарь. – М.: ИНФРА-М, 1999. – 576с., с. 77.

6.                            Фор Э. Дух форм / Пер. с франц. Послесл. А.В. Шестакова. – СПб.: Machina, Axioma, 2001/ - 224c.

7.                            Хайдеггер М. Бытие и время. Перевод В.В. Бибихина Ad Marginem Москва 1997, 451с.

почта: sea11@online.nsk.su                               <назад